Аль Квотион
5+
Аль Квотион
yesterday 13:55
Дорогая, как там, в твоем «вперед», в твоей солнечности и бездождье? Мне все кажется: тело твое — самолет, и догнать его невозможно. У тебя там Дубай, а у нас — дубак, я замерз, я насквозь здесь вывернут. Знаешь, жизнь на севере тем груба, что за каждым шагом есть рытвина. Но и тем добра, что заставит встать, что научит, возможно, большему. Впрочем, знаешь, наверное, я устал и советы мои непрошены. А ты там, где каждое слово — «да», поезда и года — в эпизодах, голубая кровь — голубая даль, ты
Однажды мы будем стоять у кромки воды, пить теплое пиво, трогать друг друга или опять оглушительно спорить, однажды мы будем стоять на том берегу, где тело становится парусом, а жизнь — это только навык, и ты мне скажешь: «знаешь, я чувствую, что могу переплыть это море», я отвечу, с улыбкой закуривая: «давай, детка, плыви», хотя буду знать, что ты не умеешь плавать. Однажды мы купим огромный дом, разобьем под окнами сад, и ты будешь носить белое платье невесты, однажды мы включим на кухне свет,
Завтра будет осень. Завтра будет звездно. Воздух станет свежим. Встречи будут реже. Завтра будет вечер. Завтра станет легче, Бог сошьет нам тучи На закат грядущий, Ангелы нам свяжут Листопадов пряжу. Завтра станет пусто. Завтра — это чувство. Завтра — запах вишни. Завтра станет тише. Завтра мы простимся. Завтра — это листья. Завтра нас догонит. Завтра — это кони. Завтра будет поздно. Завтра будет осень. Аль Квотион
Если бы Бог был самым простым человеком в синей бейсболке и стареньких ношеных джинсах, если бы он курил у меня в подъезде, я бы оставил ему записки на стенах. Как-нибудь на латыни: «сura te ipsum», как-нибудь самой яркой зеленой краской: «псы, что живут в нас, Господи, ночью рыскают и достигают тьмы, как предельной массы». Я бы измазался словом, крестился им с горечью: «Господи, видишь меня? Я все тот же грешник, смешанный с камнем, с деревом и с сородичем, смешанный с каждым духом и с каждой
Послезавтра будет зима. И это не имеет сравнений — в другое время не бывает такого воздуха — острого и бесстрашного, такого горького, горного воздуха, такого воздуха — бешено сводящего жизнь с ума, словно бы вершина Эвереста начинается на втором этаже нашей старенькой многоэтажки. Послезавтра будет зима. И бумажный-белый станет нам всем пейзажем, заживо изменяя весь существующий мир, но дыши, дыши, глотай этот божий мороз, этот голый наркоз деревьев. Послезавтра кто-то выпорхнет всем дыханием и
Детка, каждый твой день - это повторение всего обычного, это человек без личности, похожий на свой айфон, знаешь, если бы наша жизнь сочинялась, как притча, ты была бы в ней деревом, камнем - то есть составляла фон. Ты могла стать Тифоном и сжигать эту реальность к чертовой, оставляя черными города своих утраченных дней, но ты каждым утром в ежедневнике ставишь черточки неприходов и прогулов событий, эмоций, людей. С этим можно жить. Наверное, даже радоваться красоте природы, как абстракции, дос
Вот ты молчишь, а я не знаю, что сказать - кровать из букв уже построена однажды, уже построена из слова бирюза, и небо книг страницами нам машет. Но я хотел бы говорить с тобой, писать по то пространство интернета, писать про то, что я сегодня злой, затем что в теле не осталось лета. Молчи, молчи. Я и не жду ответ, я глаз твоих ищу, бегущих в строки. Все сроки вышли, жизнь моя — отвес над морем собеседника недолгим. Молчи мне светом. Эту тишину я на груди носить отныне буду. Минуты текста в
Каждое слово когда-то было сказано тобой впервые - так младенец целится неопытным сознанием в мир, совершая открытия — торопливые и порывистые, всего очевидного, изношенного другими до дыр. И его новейшее кажется тебе привычным, теми спичками, которыми ты утром включаешь день. А младенец счастлив — это сразу видно по личику, на которое вся галактика отбросила тень или свет. Это как смотреть. И теперь вот вдумайся, в каждом есть младенец, все мы выросли из него, сотворяя человека — всякой мысл
Птичий грай — а кажется, что люди, это люди, люди, боже мой - все тебя зовет и все аукает, липнет и обходит стороной. Ты стоишь — рубашка твоя драная, а под ней — все детство набекрень, маленькой ладошкой своей ранней держит стихотворную свирель. Птичий грай? Людской! Чумной, безбожный сдавливает все странней, страшней: это ты идешь по бездорожью хаотичных человеческих страстей. Это ты в рубашечке-пижамке видишь жизнь свою как смутный сон, и себя вдруг ощущаешь жалким, и собой как будто бы см
Это даже не природа, это давняя могила совести, поросшая сорняками, потому что к ней никто не приходит: сначала мы говорим о любви, потом мы ссоримся, а на кухне из крана громко отходят воды, и рождается что-то, похожее на цинизм и язву, похожее на боязнь одиночества вне боязни причинить кому-то боль, повесить кого-то на стену еще одним минутным сексом, одним трофеем. До секса я говорю ей: «лучше тебя нет», но потом кончаю, хмуро закуриваю и уточняю: «лучше, когда тебя нет». И прощаюсь, не ожида
Мой дом стал филиалом осеннего парка. Желто-зеленые, рыжие, красные кленовые листья теперь лежат на полу, стоят букетами в каждой чашке, я нахожу их даже в кровати. Просто мой ручной ангел обнаружил, что на улице уже осень. И сразу же принес ее ко мне. А я согласился: «Да, моя хорошая, уже осень, откроем ей дверь и угостим чаем. Я расскажу ей сказку, а ты научишь танцевать этот листопад». И закружился по дому веселый рыжеглазый хоровод, из эпицентра которого то и дело слышится смех. А я, как и о
Августина, смотри вперед, и прости меня, девочка, мои галстуки слишком узкие, мои новые джинсы уже по колено в пепле. Августина, во мне живет отвратительный скрежет крови (а раньше я думал, что это музыка). Августина, прости меня, мои галстуки это по сути петли. Августина, уже к утру с мира падают хлопья души — живые, безрадостные - я опять стану прежним и смирным. Августина, да, я курю, это мой личный способ поглощения этой реальности потому что я твердо считаю все дымом. Впрочем, это тольк
Не желай мне покоя, милая, мне покой — как обитый гроб. Мне бы лучше бежать что есть силы, пока ангел не призовет. Мне бы пить хмельными отравами и упреки, и ласку твою. Мне бы жизнь из такого сплава, чтобы жить всегда на краю. Ты пойми мой озноб, любимая, мою злую пропасть в глазах: мы не крыльями, мы рябинами из земных прорастаем язв. Мы материей в душу тянемся, из руин созидаем Рим, но ведь каждым убитым агнцем - все же с Господом говорим. Непокой этот — суть взросление, та небесная благо
Show more